Падение в пучину

Старший торпедист К-523 пр. 667Б

мичман

Алексей Михайлович Ловкачев

Падение в пучину

Замечено, что рассказывать подобного рода истории многие подводники начинают с того, что они были разбужены… Вот и я в тот злополучный момент находился в отдыхающей смене — спал в каюте пятого отсека и проснулся от перезвона аварийной тревоги. Так как тревогами — что аварийными, что боевыми или учебными — в автономке нас баловали часто, как малое дитя конфетами, то проснувшись, я привычно поспешил на свой боевой пост. До автоматизма отработанным жестом подхватил за тесемку своего неразлучного товарища ПДУ и не быстро вышел из каюты.

Дальнейшее мне показалось удивительным и совсем непонятным. Почему командир БЧ-5 Николай Иванович Семенец выскочил из кают-компании как ошпаренный и побежал на ГКП быстрее всех, расталкивая по пути мешкающих? Ну, прямо как молодой моряк, по команде годка выполняющий норматив «Кто быстрее прибудет на свой боевой пост». Только выражение лица у Николая Ивановича совсем не соответствовало торжественности момента. Он был взволнован и, по-моему, даже напуган. Тут уж и мне стало интересно, что делается на нашем корабле. Что я мог пропустить и что проспал на шконке пятого отсека? И я, резко набирая скорость, вхолостую прокрутив ногами по палубе, рванул к переборке.

На нижней палубе первого отсека, у глубиномера, я застал Витю Киданова — как всегда, с удивленно-вытянутым выражением лица, дополненное недоуменно-испуганным окрасом. Он поспешил поделиться со мной горячей новостью: наша атомарина нежданно-негаданно провалилась на предельно допустимую глубину. Поэтому и была объявлена аварийная тревога не учебная, а фактическая. Экипаж занял места на боевых постах, все осмотрелись в отсеках, каждый проверил свою матчасть и привел ее в исходное, то есть в штатное положение. При этом, разумеется, были закрыты все забортные отверстия.

Мы оказались в очень серьезной, то есть смертельно опасной ситуации, не имеющей объяснения. Думаю, что если бы на нашем месте оказался другой, менее подготовленный экипаж, то кто знает, имел бы я сейчас возможность мирно сидеть за своим компьютером и выстукивать на клавиатуре эти строки. Скорее всего, нет. Виновник этого ЧП через некоторое время, уже на берегу, рассказал мне свою версию того, что с нами не произошло. Ну, а так… благодаря слаженности действий всего экипажа лодку удалось вернуть в нормальное положение.

Пару слов о виновнике переполоха, едва не закончившегося преждевременными похоронами. Чем могло бы завершиться дело из-за его невнимательности и несобранности. Фамилии по понятным причинам называть не буду, но прозвище назову. Оно говорила само за себя — Мотя. И било прямо в десятку. О таком в Беларуси сказали бы — «бо нязграбны». В целом парень по характеру просто золото — флегма, замешанная на абстрагированном спокойствии и непробиваемом пофигизме… Мотя в принципе являлся ответственным товарищем, но по молодости оставался рохлей. Был он из первого набора офицеров, которые лейтенантами пришли на наш корабль. И после описанного случая он еще долго ходил старшим лейтенантом, когда его годки выхаживали срок капитан-лейтенанта.

После автономки, оказавшись на берегу в уединенном месте с глазу на глаз со мной, Мотя начал свою исповедь такими словами:

— Ты знаешь, Алексей, — и почему-то эти слова будто матрица впечатались в мою память.

Итак, Мотя был у нас на корабле командиром трюмной группы в третьем дивизионе. В тот злополучный момент он нес вахту на ГКП, где нормально исполнял обязанности. И вот ему поступила команда откачать шесть тонн воды из уравнительной цистерны. Мотя сидел за пультом, а перед его глазами стояла мнемосхема, которая в числе прочих иллюстрировала трюмную систему корабля. Мнемосхема позволяла управлять практически всей механикой корабля, не вставая с места. Поэтому для выполнения поступившей команды Мотя «собрал цепочку» прямо на пульте. Но из-за своей невнимательности и несобранности, да еще спросонья, Мотя вместо того чтобы повернуть ключ управления системы «Титан» в положение «откачать», поставил в состояние «принять». Этот недосмотр начал эксплуатировать собранную им цепочку с точностью до наоборот — вместо откачки воды из цистерны, как надо было сделать в соответствии с командой, в нее начала поступать забортная вода. При этом Мотя даже не обратил внимания, что закачал сверх нормы шесть тонн воды. Именно на это количество тонн наша лодка стала тяжелее и начала падение в бездну.

Известно, что лодка в подводном положении имеет нулевую или близкую к ней плавучесть, поэтому ею можно управлять — погружаться или подвсплывать — с использованием скорости движения при помощи горизонтальных рулей. При нахождении в таких пограничных состояниях даже для нашей очень немаленькой подводной лодки каждая лишняя тонна, принятая сверх норматива, может оказаться решающей. Поэтому по мере заполнения злополучной цистерны подводная лодка все больше лишалась своей плавучести, пока не достигла критической. А дальше наш корабль перестал слушаться рулей глубины и начал тонуть.

Счастье, что вахтенный офицер обнаружил наше неудержимое падение в глубину и объявил аварийную тревогу. И еще большее счастье, что экипаж сработал слаженно и быстро, что помогло перевести субмарину в штатный режим.

Михаил Михайлович Баграмян на пару с замполитом Василием Сергеичем Андросовым в тот момент по обыкновению играл в домино против командира БЧ-5 Николая Ивановича Семенца и особиста Анатолия Ивановича Захарова. Он выигрывал со счетом 4:0. Однако после четвертой партии игра вдруг не заладилась. Михаил Михайлович пожаловался:

— Что-то голова болит.

Василий Сергеевич заметил:

— Да она у тебя, Михайлович, все время болит. Спустись в провизионку и остуди ее, а мы тем временем перекурим.

Провизионка была в трюме того же пятого отсека. Баграмян там пробыл около пяти минут, а поднявшись наверх, никого из игроков уже не застал. Вахтенный матрос доложил, что все по аварийной тревоге рванули в центральный пост. И как уже потом Михайлович с чужих слов оценил ситуацию:

— Ну а то, что наша лодка чуть не стала домом для рыб, а личный состав — их кормом, я узнал от мичмана Анатолия Корсунова.

Кстати об исправлении ситуации. Здесь тоже оказалось все не так просто, как может показаться непосвященному человеку. За свои и наши жизни боролись в третьем отсеке на пульте главной энергетической установки три офицера, которых я перечисляю по степени вклада в спасение: белорус Валерий Григорьевич Жалдак, родом из Гомеля, Игорь Закиевич Садыков, а также наш земляк из Гродно Сергей Иванович Блынский, который скромно затеняет свою заслугу. Сергей Иванович утверждает, что лишь выполнял команды Валерия Григорьевича Жалдака, который был лидером в гонке со временем, на ничтожном его отрезке. Благодаря отличному знанию своего дела и безукоризненному владению вверенной техникой все трое проявили виртуозную реакцию на ситуацию и, балансируя на грани опасностей, вывели атомный реактор на необходимый режим работы. Сложность и опасность состояла в том, что нужно было резко увеличить его производительность. А для этого надо было работать на автомате. Так что не зря существовала (надеюсь, и сейчас существует) жесткая система подготовки специалистов на подводных лодках. Думаю, что иначе в этой ситуации нам бы просто не выжить. Поэтому академик Анатолий Петрович Александров оказался провидцем, когда после приема зачета у Валерия Жалдака и Игоря Садыкова о наших корифеях сказал:

— Если бы везде специалисты были так подготовлены, как у вас, то аварий на подводных лодках не было бы.

Думаю, причины возникновения остро опасной ситуации командованию стали ясны тогда же, ведь оно состояло из высоких профессионалов — знающих технику и не верящих в барабашек. Вопрос стоял так: предавать случай официальной огласке и награждать троих, а одного гробить или обойтись без жертв, но тогда и без героев. Выбрали второй вариант. Сегодня этот подвиг без кавычек троих спасителей, наверное, был бы достойно отмечен и никто бы не стал заботиться одним нерадивым и виновным. Но не в те времена. Тогда героизму хоть и отдавали должное, но не ценой судеб и благополучия других людей. Поэтому никаких разбирательств не проводили.

Докладывать о ЧП по приходу в базу командир не стал, таким было его человеческое решение. Официально все просто забыли эту историю. Логика этого решения тогда была всем понятна и являлась единственно правильной и нравственно приемлемой. По вине члена экипажа наша подводная лодка оказалась в опасной ситуации и благодаря умелым действиям того же личного состава катастрофу предотвратили. И так как на флоте одним из видов поощрения является ненаказание, то все отличившиеся, а также все невиновные и виноватый приняли ситуацию таковой.

Наградой героям стали спасенные жизни — их и товарищей, а также сохраненная субмарина. И урок ответственности и гражданственности виновному.

Концевой отсек, оказавшийся на глубине четырехсот семи метров, что немного превышало предельно допустимое значение, выдержал испытания на прочность. Тем самым отечественная сталелитейная промышленность посрамлена не была. Советские изделия — от мясорубки до космических кораблей и атомных ракетоносцев — всегда отличались надежностью, безупречным качеством и инженерной мысли, и ее воплощения. Даже в экстраординарных условиях Великой Отечественной войны многие экипажи на свой страх и риск превышали порог допустимого погружения лодки, полагаясь на заложенный в ее конструкцию коэффициент прочности. И их расчет оправдывался.

О том, что в нашем случае виновник был сразу же определен и был всем известен, говорит и то, что во избежание подобных ситуаций во время несения вахты над Мотей было установлено шефство. «Шефом» стал управленец, старший лейтенант Сергей Карпов, который ревностно исполнял свою внештатную обязанность. Щупленький и маленький, как Моська, Карпов и Мотя — крупный, как слон. Бывало, Мотя засыпал на своем посту так, что богатырским храпом сотрясал весь ГКП. Тогда Моська хватал слона за чуприну и долбил лбом о пульт, пока тот не включал мозг и не осознавал свое место и свои обязанности в настоящий момент. Это физическое назидание сопровождалось поучающими словами:

— Не спать на вахте! Перед тобой пульт, вот и смотри на него. Ты что, хочешь повторения ситуации? — Эти вынужденные нравоучения происходили в ночное время при заступлении Моти на вахту в ноль или в четыре часа, когда сон неодолимой силой заволакивал его сознание.

Безусловно, Мотя, был больной, и его нельзя было держать на корабле. Но видимо, сказывалась нехватка кадров для обслуживания материальной части субмарин. Иначе бы наш командир спуску такому ненадежному члену экипажа не дал.

По возвращении из дальнего похода коллеги из других экипажей спрашивали у наших офицеров:

— Что у вас произошло в автономке?

Официально инцидент не предавали огласке, но шила в мешке не утаишь — по авралу-то был поднят весь экипаж. Столько свидетелей!

А чтобы этой историей не притязать на исключительность, как свою, так и положения нашего экипажа, добавлю, что каждый подводник может рассказать историю из своей практики с опасностями и даже с трагедийными последствиями, а кто прослужил долго, так и не одну.

Повторюсь — ведь мы испытывали новую технику и учили новый состав экипажа управлять ею. Тут ошибки столь же закономерны, как двойки в дневниках школьников.

 

Алексей ЛОВКАЧЁВ