Швартовка в Ракушке.

Пятый день похода мы встретили в заливе Владимира. С учетом декабря месяца погода стояла неплохая: при небольшом морозе светило солнышко, не предвещавшее осадков, дул ровный ветер, и волна плавно покачивала наш миноносец в допустимых пределах. Тепло (относительно), светло (вполне), и мухи не кусают (однозначно).

Ночь прошла без особых замечаний, и даже самым отсталым слоям «корабельного населения» становилось понятно, что задачи похода, в общем-то выполнены, и околачиваемся во Владимире мы в большей степени по инерции: шли, шли, и вышли. А это давало основания полагать, что, возможно, скоро прозвучит команда поворачивать в сторону родной Советской Гавани. А это – уже вообще хорошо.

Людям, более осведомленным, тем не менее, было известно, что дела на корабле на сей момент складывались не лучшим образом: пресная водичка была на исходе, котлы тянули на последнем издыхании, а корабельная электрика вращалась вообще неизвестно отчего. Короче, к потере хода мы приблизились вплотную. И странного в этом не было ничего. Скорее наоборот.

Миноносцу нашему шел двадцатый годик; с учетом его бурной молодости и отсутствия на Тихоокеанском флоте нормальной судоремонтной базы, плавал наш кораблик на энтузиазме механиков, добросовестности команды и офицерской сознательности. Кроме того, четыре дня в море, после месячной стоянки, в условиях дальневосточного декабря не могли не сказаться на состоянии корабля и его команды. В трюмах во всю разгуливала вода (которую, правда, удавалось откачивать), скрипели переборки и бухали двери с разболтанными задрайками, освещение постоянно перебрасывалось с одного борта на другой, во внутренних помещениях становилось грязно. Учитывая некомплект команды, напряжение на вахтах достигало своего предела, и люди уставали.

Поэтому, хорошо, что к полудню пятого дня похода появилась реальная возможность встать к пирсу, пополнить запасы, подремонтироваться, помыться и отдохнуть. Благо, что прямо по курсу, в бухте Ракушка четко просматривались причально-береговые сооружения. Оставалось только вступить в радиопереговоры со «старшими начальниками» и обосновать необходимость подхода к берегу.    

Сказано – сделано, и вскоре  «добро» на вход в базу было получено. Машины дали «средний вперед», а по кораблю загремели звонки аврала: «Аврал! По местам стоять, корабль к швартовке кормой к стенке приготовить!» Радостным трепетом отозвалась эта команда в наших сердцах.

Эх, аврал, аврал, желанный миг боевого порыва и романтических иллюзий! По этой команде на корабле все приходит в движение. Звенят колокола громкого боя, задраиваются двери, люки, иллюминаторы, громыхая ботинками по трапам и палубам, разбегаются по местам швартовые партии. С последним звонком все замирает на корабле, все на местах, согласно особому расписанию, в красных спасательных жилетах замирают шеренги швартовых команд.

Прелесть аврала лично для меня заключалась в том, что с его объявлением я занимал место «на руле» - у переговорной трубы, связывающей мостик с рулевой рубкой, расположенной прямо под нами. Все происходившее на ГКП, от  случайных фраз до строгих команд, вершивших судьбу корабля, разворачивалось прямо на моих глазах. И это было жутко интересно…

Кораблем нашим в ту пору (1975-й год) командовал капитан 2 ранга Хижняк Владимир Дмитриевич, он же «Коша», как называли его в команде, личность весьма одиозная. Высокий ростом, несколько сухощавый, но жилистый, происходил он, насколько я помню, из дальневосточных украинцев. Имея все корни здесь, и не отягощая себя мыслями о своей исторической родине, он, тем не менее, прочно впитал в свой словарный запас несколько украинских слов-паразитов, придававших его речи незабываемый и не всегда понятный для местных «аборигенов» колорит. Словечко «смыкаться» и производная от него «смыкотня» сыпались из него как из рога изобилия, а каждые две-три фразы он завершал одним и тем же «саме так, вот».  

 – Виктор Афанасиевич, - бывало, говорил он старпому, пришедшему сменить его на командирской вахте, - вы понапрасну не смыкайтесь, обстановка, саме так, вот довольно непростая, идем на среднем, но чуть что – переходите на малый ход и малым ходом, малым ходом… Короче, не смыкайтесь понапрасну! 

Следует сказать, что сама по себе должность командира корабля потенциально предполагает высокий авторитет его среди экипажа, надо только уметь развить и укрепить эту довольно укоренившуюся тенденцию. Так вот, что касается Владимира Дмитриевича, то он делал многое, чтобы свести этот авторитет до минимума. Специфика врожденных (и далеко не самых лучших) черт его характера, по-видимому, подкреплялась годами службы на неплавающих кораблях в бригаде кораблей резерва. По натуре своей, что крайне не характерно для командирской среды, был он человеком нерешительным, мнительным, а возможно в чем-то даже трусоватым. Кроме того, прослыл он страшным брюзгой и занудой, по поводу и без повода пускавшимся в длинные заунывные монологи. Даже святая корабельная традиция – не вести за обеденным столом кают-компании служебных разговоров – попиралась им повсеместно. Время от времени приходилось наблюдать, как устав от его едких монотонных распеканий, кто-либо из офицеров, фыркнув, швырял вилку в тарелку и пулей вылетал из кают-компании. В команде Хижняка побаивались и не любили.

Так вот, не желая на словах «смыкаться понапрасну», во время швартовок Коша устраивал на ГКП такую «смыкотню», которую трудно было даже представить. Как разъяренный (а может и перепуганный) зверь метался он от борта к борту на узком пятачке открытого мостика, сбивая на ходу всех, кто попадался ему на пути. Важнейшей задачей для вахтенного офицера и всех присутствующих при этом становилось своевременное уклонение от командира корабля, выписывающем на ГКП «незакономерные зигзаги». И если Коша бросался в одну сторону, то микрофон «Каштана», в который он выкрикивал команды, летел в противоположную. Следовало быть действительно подготовленным вахтенным офицером, чтобы в такой ситуации умудряться быстро и правильно предугадывать траекторию бросков командира, и в то же время ловить швыряемый им микрофон, дабы последний не разбился от удара о присутствующие тут металлические предметы.

Команды в машину и на руль сыпались как из рога изобилия и, зачастую, взаимоисключали друг друга. Если машины работали на «малый вперед», то запросто могла следовать команда «стоп машина» и «малый назад». А руль из правого положения элементарно укладывался на левый борт. В общем, это надо было видеть. Командир смены сигнальщиков старшина 2 статьи Савцов, наблюдая эти «спектакли» десятки раз, научился беззвучно смеяться, одними глазами, и частенько, повернувшись назад, я видел, как трясется его голова в приступах неслышного смеха.

В мои обязанности по авралу входило дублирование команд, отдаваемых рулевому и обратный доклад о выполнении заданной эволюции. Динамика аврала захватывала меня целиком.

–        Право руля! – кричал Коша и бросался к правому борту, - стоп машина! 

–       Право руля, - дублировал я в переговорную трубу.

– Есть, право руля, - басил снизу рулевой, и контрольная стрелка ползла вправо к  отметке 15.

– Руль право пятнадцать! – кричал я командиру.

 – Обе машины на стопе! – докладывал стоящий у машинного телеграфа старший лейтенант Малиновский.  

         – Прямо руль! – отрывисто бросал командир, рванувшись к левому борту и свесившись над ветроотводами. 

         – Есть прямо руль, руль прямо!

 - Самый малый вперед! – уже неслась новая команда, и наш старенький, но дисциплинированный эсминец «Вольный» покорно выполнял замыслы командира и действия экипажа. Воистину, это была чистая поэзия корабельной службы, от которой кружилась голова, и перехватывало дыхание. И не было в этот момент более морячистого моряка, чем ты!

Что-то аналогичное начиналось и сейчас, аврал был сыгран, корабль медленно шел вперед, а прямо по курсу раскинулась бухта Ракушка с аналогично названным поселком на ее берегу. С трех сторон бухту окружали круглые сопки, покрытые серым лесом с проплешинами выпавшего снега. В остальном – военно-морская классика: несколько пирсов, у которых застыли черные корпуса местных аборигенов – подводных лодок, причальные сооружения, обнесенные забором с колючей проволокой, и три пятиэтажки, просматривающиеся сквозь заросли деревьев. С моря это смотрелось заманчиво и даже красиво. Но…представишь пыльную скуку местной жизни, и возникает чувство молчаливого удовлетворения, даже какой-то тихой радости: хорошо, что мне не приходится жить в поселке Ракушка!

Эх, «Ракуха», ты «Ракуха», известная «дыра» среди дальневосточных подводников! Хорошо зайти к тебе вот так, на денек-другой или даже на зимовку, но не дай Бог созерцать твою красоту годами!… Несколько раз заносила меня корабельная судьба в это экзотическое местечко, но дальше причальной стенки я не ходил – не было времени, да и особого желания тоже.

Поскольку свободного места у пирсов не нашлось, оперативный дежурный выделил место для нашей стоянки на значительном удалении от подлодок, у береговой стенки между старой развалюхой СБРом и большим современным красавцем-кабелеукладчиком «КИЛ-21». Именно в этот промежуток предстояло вписаться нашему кораблику, и он двигался туда, постепенно сбавляя ход, и старпом уже пребывал на юте, возглавляя кормовую швартовую партию. 

А на мостике в это время вовсю кипела привычная авральная суета: отрывисто звучали команды, стрекотал машинный телеграф, сигнальщики во исполнение задаваемых эволюций не успевали «гонять» вверх и вниз злополучный шар и сигнальные флаги. Все шло в привычном русле. Берег постепенно приближался, с моря дул прохладный ветерок, покрывая рябью синеватую поверхность, и хотя с неба светило солнышко, чувствовалось холодное дыхание зимы. Наконец, достигнув заданной точки, корабль застопорил ход, машины заработали враздрай, и дрожа мелкой дрожью, эсминец начал разворачиваться на месте.

Метавшийся по ходовому мостику Коша с микрофоном у самого рта, на мгновение замер, наблюдая, как корма плавно покатилась влево.

- Прямо руль! – закричал он, - обе машины стоп! Самый малый назад!

Все шло как надо. Корабль сначала замер на месте, а затем двинулся кормой к стенке. Оставалось грамотно вписаться между стоящими кораблями, вовремя сбросить ход и завести швартовы на стенку. Вахту на руле в рубке под нами нес командир отделения рулевых старшина 1 статьи Сулимов – здоровенный исправный моряк. До призыва на службу он уже плавал рулевым на гражданских судах, поэтому дело свое знал досконально, хотя и отличался задиристым нравом.

Чем ближе становилось до стенки, тем больше «смыкотни» появлялось в действиях нашего командира.       

- Виктор Афанасиевич, - напоминал он старпому, руководившему на юте, - не забывайте, саме так, вот докладывать дистанцию до стенки. Сигнальщики, доложить дистанцию до «КИЛ-21»! 

- До «КИЛ-21» дистанция 5 кабельтов!

- Так, право руля!

Я быстро продублировал команду в рулевую рубку.

- Товарищ командир, нельзя вправо ходить, ветер прижимной, - вдруг пробасил из переговорной трубы рулевой Сулимов.

Эта фраза, прозвучавшая в полной тишине, подобно метко пущенной стреле, ударила Кошу в одно из его уязвимых мест.

Что? – заорал он, и оттолкнув меня в сторону, впился в раструб переговорной трубы, - молчать! Сопляк! Мальчишка! Я вам покажу!

- Есть, право руля, - обиженно прозвучало снизу.

Корабль неумолимо шел к берегу.

- До стенки пятьсот! – доложил с юта старпом, - корабль идет на «КИЛ-21»!

- Прямо руль! Стоп машина! – закричал Коша.

Руль встал прямо, машины остановились, но корабль по инерции продолжал свое движение к берегу. И никто на свете уже не мог с ним совладать. Наступал момент истины. Все как завороженные смотрели назад.

- До стенки триста! Двести! – звучал металлический голос старпома,- сто!

И тут наш старик-эсминец словно наткнулся на тяжелую преграду. Раздался скрежет металла, что-то хрустело, рвалось, трещало и падало. Это правый борт нашего корабля «поцеловавшись» с красавцем-кабелеукладчиком, пошел «гулять» вдоль его левого борта, сдирая по пути щегольскую белую краску. В свою очередь, наш полугражданский «собрат», будучи метра на три выше, так же лихо сносил на нашем правом борту леерные стойки, шлюпбалки, артиллерийские кранцы на рострах и прочие инженерные сооружения.

«Поцелуй» был не долгим – секунд десять – пятнадцать. Затем все смолкло, корабль остановился, наступила полная тишина, и только с юта доносились голоса заводивших швартовы матросов. Все присутствующие на ходовом мостике также хранили гробовое молчание, оценивая про себя суть происшедшего. 

- Ну что ж, - подчеркнуто бодрым голосом нарушил молчание командир, - считаю, что отшвартовались, саме так вот, нормально, по другому в этих условиях просто было нельзя. Ну а зацепились немножко, тут уж ничего не попишешь, бывает, саме так вот! Кстати, вахтенный офицер, передайте Куприянову, пусть готовит сварку. 

- Я же говорил, нельзя было вправо ходить! – вдруг донеслось снизу, из переговорной трубы. На этот раз Коша был сражен в самое сердце. Одним прыжком, подобно снежному барсу, очутился он у переговорной трубы, и вся пролетарская ненависть предшествующих поколений до неузнаваемости искривила его лицо. 

- Пять суток ареста! – он просто рычал в бессильной ярости, - пять суток! На гауптвахту! Разжаловать! Сопляк!

Вторым прыжком он метнулся к трапу и не обращая внимание на положенное в таких случаях «смирно!», громыхая ботинками, исчез где-то внизу. 

Услышав «От мест отойти!», я поспешил к месту происшествия. Правый шкафут, заваленный искореженным железом, являл собой печальное зрелище. Из иллюминаторов кабелеукладчика выглядывали заспанные лица разбуженной ударом команды, а вдоль борта, озабоченно покачивая головой, прохаживался тамошний боцман.

Наш добрый механик, Петр Саныч Куприянов уже стоял на шкафуте и печальным взором оглядывал «поле боя», превратившееся в объект его последующей деятельности. Светло- голубые, несколько выцвевшие глаза Петра Саныча таили в себе философскую грусть.

- Давайте сварку, - сказал он своему дежурному.

Сколько таких картин хранила его память? И сколько, возможно, их еще впереди? Даже если служба уже подходит к концу…

Из рулевой рубки вышел и, стараясь не смотреть по сторонам, вразвалочку побрел в свой кубрик увалень Сулимов. Во всем виде его чувствовалась глубокая обида.

Все было кончено: и этот поход, и швартовка, и этот день. 

             

 

                                                                                           Старый тихоокеанец